Помню, на столе у него стояла коричневатая старая фотография, и я удивился, как похож он на своего отца (тот снимался в таком же возрасте, лет за сорок) и как не похож. Дело не в усах -- отец был по-викториански спокоен, он был дома в этом мире, он все знал; и снова я ощутил, что мы с Генри -- товарищи. Он нравился мне больше, чем понравился бы отец (работавший в казначействе). Мы оба с ним были чужими, изгоями, странниками.

-- Что ж вам страшно?

Он сел так резко, словно его толкнули, и с трудом сказал:

-- Бендрикс, я всегда думал худшее, нет, самое худшее... В то, былое время, наверное, я бы места себе не находил. Как незнакомо и как бесконечно тоскливо спокойствие невинности!

-- Вы же знаете, Генри,-- сказал я,-- мне вы можете довериться.-- И подумал: вполне возможно, что у нее осталось письмо, хотя я мало ей писал. Это наш профессиональный риск. Женщины могут преувеличивать значимость своего возлюбленного и уж никак не предвидят того унизительного дня, когда нескромное письмо появится в каталоге автографов ценою в пять шиллингов.

-- Посмотрите,-- сказал Генри. Он протянул мне письмо, не мое.

-- -- Читайте, читайте, -- сказал он.

Какой-то его друг писал: "Человек, которому вы хотите помочь, должен обратиться к Сэвиджу на Виго-стрит, 159. Он хорошо работает, хранит тайну, а сыщики у него не такие мерзкие, как обычно".

-- Не понимаю.

-- Я ему написал, что один мой знакомый спрашивает о частном сыске. Как это страшно, Бендрикс! Наверное, он все понял.

-- Вы думаете...

-- Я еще ничего не делал, но вот письмо, лежит, напоминает. Глупо, правда? Я совершенно уверен, что она его не прочтет, хотя заходит сюда раз десять в день. Я даже не убрал его в ящик. И все-таки -- не доверяю. Сейчас она пошла гулять. Гулять, Бендрккс.

Дождь добрался и до него -- теперь он сушил рукав у газовой горелки.

-- Как неприятно...