-- Бендрикс,-- сказал он,-- здесь я говорить не могу,-- словно привык говорить со мной хоть где-то.-- Пойдем куда-нибудь.

-- Сара еще не вернулась?

-- Скорее всего -- нет.

Я заплатил и снова подумал, как же он расстроен -- он очень не любил одолжений. В такси он раньше всех вынимал деньги. На улице все еще шел дождь, но дом его был близко. Он отпер дверь под оконцем в стиле времен королевы Анны и позвал: "Сара, Сара!" Я ждал и боялся ответа, никто не отозвался, и он сказал:

-- Она еще не пришла. Зайдем в кабинет.

Я никогда не был в кабинете. Я был Сариным другом и его видел только у нее, где все так не подходило одно к другому, мебель была самая разная, а не какая-нибудь "старая", вообще казалось, что вещи -- сегодняшние, Сара не признавала ни былых вкусов, ни былых чувств. Она держала только то, что ей нужно; а здесь, наверное, никто не трогал ничего. Томики Гиббона навряд ли открывали, томики Скотта, должно быть, принадлежали когда-то отцу, как и бронзовая копия "Дискобола". А все же он был счастливей меня в своей ненужной комнате -- в своей. И я подумал с завистью и грустью, что если ты владеешь чем-то, ты можешь этим не пользоваться.

-- Виски? -- спросил он, а я вспомнил его глаза и подумал: не пьет ли он лишнего? И впрямь, налил он нам щедро.

-- О чем вы беспокоитесь, Генри? -- Роман о чиновнике я забросил, в материале не нуждался.

О Cape, -- сказал он.

Испугался бы я, если бы он так сказал ровно два года назад? Нет, обрадовался бы -- очень уж устаешь от обмана. Я был бы рад открытой борьбе хотя бы потому, что он мог оступиться, ошибиться, и я бы, как это ни дико, выиграл. Ни раньше, ни позже я не мечтал так о победе. Я даже о хорошей книге так сильно не мечтал.

Он поднял на меня красноватые глаза и признался:

-- Мне страшно, Бендрикс.

Теперь я не мог относиться к нему свысока -- он поступил в школу страданья, в мою школу, и я впервые подумал о нем как о равном.