Чтобы огорчить Генри, я повторил ему надписи, но он просто сказал:

-- Страшная штука ревность.

-- Это вы про грудастую бабу?

-- Про все. Когда нам плохо, мы завидуем чужому счастью. Я никак не думал, что такому можно научиться в министерстве. Вот и снова я пишу с горечью. Какая скучная, мертвая эта горечь! Если бы я мог, я бы писал с любовью, но если бы я умел писать с любовью, я был бы другим и любви не потерял. Но вдруг над блестящей плиткой столика что-то коснулось меня -- не любовь, просто жалость к несчастному; и я сказал Генри:

-- Вам плохо?

-- Бендрикс, я очень беспокоюсь.

-- Расскажите.

Вероятно, он не стал бы говорить, если бы не выпил рому, а может, он все-таки подозревал, что я о нем очень много знаю? Сара не предала бы его, но когда люди так близки, как мы с нею, поневоле что-нибудь да узнаешь. Я знал, что у него родинка слева на животе, потому что мое родимое пятно как-то напомнило об этом Саре; знал, что он близорук, но при посторонних очков не носит (а я был достаточно посторонним); знал, что он пьет чай в десять часов; знал даже, как он спит. Может быть, он понимал это и думал, что лишний факт ничего не изменит?

-- Я беспокоюсь о Cape,-- сказал он.

Дверь открылась, и я увидел, как льется дождь. Какой-то веселый человечек сунул голову в бар и крикнул:

-- Эй, как вы там?!

Но никто ему не ответил.

-- Она болеет? -- спросил я.-- Вы вроде сказали...

-- Нет, не болеет. Наверное, нет.-- Он с неудовольствием огляделся, он не привык к таким местам. Я заметил, что глаза у него красные. Может быть, ему надо бы чаще носить очки -- посторонних всегда много; а может, он плакал.