Он человек значительный, как значителен слон,-- он крупный чиновник; но есть значительность, к которой очень трудно относиться всерьез. Служил он в министерстве социального обеспечения, которое называли министерством домашнего очага, и позже я смеялся над этим в те минуты, когда по злобе хватаешь любое оружие. Я нарочно сказал Саре, что спрашивал про Генри только для книги, чтобы его описать, а персонаж -- нелепый, комический. Тогда и разлюбила она мой роман. Она была на редкость предана мужу, ничего не скажешь, и в темные часы, когда бес овладевал моим разумом, я злился на безобидного Генри, выдумывал сцены, которые стыдно записать. Однажды Сара провела у меня целую ночь (я ждал этого, как ждет писатель последнего слова книги), и моя случайная фраза испортила то, что иногда казалось нам полным счастьем. Часа в два я уснул, проснулся в три и разбудил Сару, положив ей руку на плечо. Наверное, я хотел все уладить, пока моя жертва не повернула ко мне прелестное заспанное лицо. Она глядела доверчиво, она забыла ссору, и даже это разозлило меня. Какие мы, люди, плохие, а еще говорят, что нас создал Бог! Мне трудно представить Бога, который не прост, как уравнение, не ясен, как воздух. Я сказал ей: "Лежу, думаю о пятой главе. Жует Генри кофе перед важным заседанием?" Она покачала головой и тихо заплакала, а я, конечно, сделал вид, что удивляюсь -- -- что тут такого, я думаю о моем герое, Генри обидеть не хотел, самые симпатичные люди жуют кофейные зерна, и так далее. Она выплакалась и уснула. Ока вообще крепко спала, и даже на это я сердился.

Генри быстро выпил ром, печально глядя на розовые и оранжевые ленты. Я спросил:

-- Как провели Рождество? -- И он ответил:

-- Очень мило, очень мило.

-- Дома?

Генри посмотрел на меня, как будто удивился, что я произношу это слово.

-- Конечно.

-- А Сара в порядке?

-- Да.

-- Еще рому?

-- Теперь я закажу.

Пока он заказывал, я пошел в уборную. Стены были исписаны. Я прочитал: "Чтоб ты лопнул со своей грудастой бабой!", "Доброй вам гонореи, счастливого сифилиса",-- и поскорей вернулся к веселому серпантину. Иногда я слишком ясно вижу себя в других, и беспокоюсь, и очень хочу поверить в святость, в высокую добродетель.