"Странно,-- подумал я,-- он не лишен воображения!" Чувство превосходства пошатнулось, мне снова захотелось поддеть его, и я сказал:

-- Может, мне пойти?

-- Вам?

Я подумал, не далеко ли я зашел, не заподозрит ли что-нибудь даже Генри.

-- Да,-- сказал я, играя с опасностью. Что такого, если он узнает немного о прошлом? Ему же лучше, научится смотреть за женой.-

Я притворюсь ревнивым любовником,-- сказал я.-- Они не так смешны, как мужья. Литература их поддерживает. Они -- герои трагедии, а не комедии. Например, Троил. Мое самолюбие в безопасности. Рукав просох, но Генри не убрал руку, и ткань уже тлела.

-- Вы правда готовы на это для меня? -- сказал он, и я увидел слезы, словно он не ждал или не заслужил такого благородства.

-- Конечно, Генри. У вас рукав горит.

Он посмотрел на рукав, будто тот горел не у него.

-- Поразительно,-- сказал он.-- Нет, о чем я только думал! Рассказать вам и просить... об этом. Нельзя шпионить за женой через друга, да еще чтобы друг притворялся ее любовником.

-- Да, это не принято,-- сказал я.-- И соблазнять не принято, и красть, и дезертировать, но это ведь все время делают. Без этого нет нынешней жизни. Кое-что я делал и сам.

-- Вы хороший человек,-- сказал Генри.-- Мне нужно было выговориться, и все.

Сейчас он действительно поднес письмо к огню. Когда он ссыпал пепел в пепельницу, я сказал:

-- Сэвидж, Виго-стрит, сто пятьдесят девять или сто шестьдесят девять.

-- Забудьте,-- сказал Генри.-- Забудьте, что я говорил. Это все чушь. У меня часто болит голова. Надо сходить к доктору.

-- Дверь стукнула,-- сказал я.-- -- Это Сара.

-- Нет,-- сказал он.-- Служанка, наверное. Она ходила в кино.

-- Шаги Сарины.

Он пошел к двери, открыл ее, и лицо его стало приветливым, нежным. Меня всегда раздражала эта автоматическая реакция, она ничего не значила -нельзя всегда радоваться какой-то женщине, даже если ты влюблен, а Сара говорила (и я ей верил), что они никогда не были влюблены друг в друга. Куда честней, да и пылче, думал я, мое недоверие и моя ненависть. Во всяком случае, для меня она была полноправной личностью, а не частью дома, как статуэтка, с которой надо осторожно обращаться.